Колесо над землей Леонид Лиходеев

У нас вы можете скачать книгу Колесо над землей Леонид Лиходеев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Познание, мол, умножает скорбь, и поди разбери что чего умножает…. Я нетерпеливо вглядываюсь из своего окна в катафалк и пытаюсь прочесть белые трафаретные буквы под черной каймой на заднем его борту. Я вглядываюсь в них как в скрижали своей судьбы и ничего не могу разобрать. Снег, холодный снег, навалившийся за ночь на наш двор, ослепляет меня своей незапятнанной чистотой.

Утро началось крушением… Поезд бытия спотыкался на стыках чередований. Все предопределено, и случая не будет…. Но в том-то и дело, что именно в это время — где-то совсем рядом — случай допивал свой утренний чай. Он надевал ватник и, хлопая белесыми ресницами, выходил на большую дорогу доставлять надежду отчаявшимся. Надо всегда быть твердым до конца. Медные тарелки оптимизма лежат в нашей душе, как в чулане. Звонкие тарелки ждут своего часа, и горе тому, кто позабыл, чем владеет.

Из катафалка выскакивает мой приятель Генка. Когда-то он взял у меня червонец, чтобы достать полуось. Теперь он старается не напоминать о червонце, чтобы не огорчать меня… Он задирает голову в голубой ушанке и машет мне руками.

Он ухмыляется сладостной улыбкой избавителя, и белесые ресницы трепещут на его кирпичном лике. Он пристраивает рукавицы рупором ко рту и орет на весь мир: Медные тарелки цокают марш. Я тороплюсь, подгоняемый гражданским чувством коллективизма.

Катафалк принадлежит не мне одному, и времени, отпущенного на меня, у него в обрез. Незнакомый шофер возится у широкой задней дверцы.

Сколько они с меня сдерут за возвращение надежды? Носом к катафалку стоит мой старый автомобиль, холодный и неживой. Генкина ватная спина торчит из крокодильей пасти раскрытого капота. Незнакомый шофер ладит трос…. Катафалк начинает движение с привычной величавой медлительностью и вдруг неприлично срывается с места и мчится вокруг заснеженного садика, ревя на поворотах и швыряя мой автомобиль из стороны в сторону. Он прочно прицепился к хвосту последней колесницы. Катафалк бешено кружит его по двору.

Ах, Генка, мой ангел-хранитель из коммунхозовского гаража! Откуда ты знаешь, что я барахтаюсь в омуте беспомощности? Как ты узнаешь, что иссякло время надежды и наступило время отчаянья?

Я не люблю, когда кто-нибудь смотрит, как я завожу свой автомобиль, когда нескромный взор проникает в нашу интимную жизнь. Мимо нас спиною к ветру ковыляет на негнущейся ноге Яков Михайлович Сфинкс, мой старый школьный учитель истории. Я выпрямляюсь, ручка звякает о холодный бампер. Яков Михайлович ковыляет дальше, притоптывая по-стариковски.

Мимо нас с автомобилем шествует большой активный пенсионер Григорий Миронович. Он идет, не боясь ветра, отдуваясь апоплексическим здоровьем. А разрушали — от души…. Добро без зла несообразно,. Как ночь без дня,. Как вожделенье без соблазна. И как Россия без тюрьмы…. А мы — что собираем, то раскидываем,. Ликуя в поражениях побед.

И плачем мы от чувств,. И страждем от страстей,. Идут на службу, как на плаху,. С утра, с утра. Не как хозяин кабинета —. Как конокрад в табун трехлеток,. На спинке кресла вися и мучась,. Он парой ножек и парой ручек. И дробно ищет, как макака,. Они дрожат, визжат и стынут,. Они поскуливают в спину. А утром снова, снова, снова —. А я им каждым утром — слово. А буквы ходят палачами. И снова — Слово бе в начале.

И Слово — Бог…. Но что искать подтекст напрасный. Когда и так и так все ясно. У них — парткомы,. У них — столовки,. У них — штыки,. А у меня — концом веревки. Но все-таки, они — боятся,. Бросив взгляд, я понял: Здесь свершилась какая-то сделка,. Здесь чего-то хотели от вас. И мальчишка как будто сник. Вам здесь что-то наобещали? Что сулит вам этот старик? Я не знаю, что вам обещано,. Только знаю — все это ложь! Не давайте им сына, женщина! Да, они почитать его будут. И расславят на целый свет….

Но они воспитают Иуду. И потом поделят с Иудой. Эти самые тридцать монет! И чтоб лишнего не передать ему,. Всенародно расправятся с ним-. Надо ж только предать предателя,. Чтобы честно глядеть самим! А потом, не ведая, сыты ли,. Нарекут вам сына спасителем. И примажутся к славе его.

И в неистовстве оголтелом. Будет эта алчная рать. Торговать его кровью и телом,. И словами его торговать! Я чуть-чуть запоздал, но мельком,. Здесь сейчас обманули вас. Я не знаю, что вам обещано. Только что гадать наперед? Сын и сам уйдёт от вас, женщина,. Встанет на ноги и уйдёт…. Я ведь вижу — ваш взор насторожен. И надежда светится в нем: Тьму рассеять своим огнём.

Может, сможет — дело простое…. Я не каркаю, я молчу…. Не мешайте мне деградировать! Не мешайте мне скотинеть…. Я уже был человеком — хватит! Я уже превзошел и произошел и хочу обратно…. В Галактику вам летать надо, в автобус без очереди садиться, да? Книг написали, трактатов — все леса на бумагу извели.

Земля у вас то крутится, то не крутится, черт не поймет Вирусы ищете, социологией занимаетесь. Вот — уравнительная влага. Тут в ней все — и свобода, и равенство, и братство! Это значит — хрюкаю, где хочу, как в первозданности! У меня пределов нет! У вас — есть, а у меня — нету! Тебе на все разрешение надо, да?

Я эту долгожданную свободу из горлышка уяснил! Скажем, ты — академик, я — герой, он — мореплаватель, а этот и вовсе — плотник. Спрашивается, обидно ему, плотнику, что он не академик? А академику, что он — не герой? А мореплавателю, что он не плотник? Обидно, я вас спрашиваю? Какое же это равенство, когда каждому обидно от другого? А тут — истинное равенство прямо из горлышка в душу проистекает!

И душа уравнивается, противоречия в ней сглаживаются, проблемы тают… Все равны! Кто бы ты ни был: Значит, свободу мы уяснили, равенство уяснили. Красс, Помпей и Юлий Цезарь! Прошу со своим стаканОм! Сим, Хам и Яфет! Родные братья скинулись в подворотне! И с тех пор там, за мусорным ящиком — истинное братство происходит! Ваши проблемы — тьфу! Вот — уравнительная влага! Это же что получается? Это выходит — никаких социальных революций не надо! Ладонью ее под зад — и весь взрыв! Удар, еще удар, пробка вылетела и — все свободны, все — равны, все — братья!

Никаких способностей, никаких потребностей! Академик, герой, мореплаватель, плотник! Оставь сомненья за той гранью бутылки!

Войди в царство блаженства, иже за мусоросборником! И несть там ни трудов, ни проблем, ни горестей, ни радостей, но единая под-во-рот-ня! Не мешайте мне скотинеть! Появилось такое мнение, что закон надо выполнять. А как — не сказано. Конечно — сумятица в голове. Закон — это такая вещь, о которой говорят громко, а молчат тихо. Начнешь кричать — нескромно: Начнешь молчать — неправильно поймут: Что же с ним делать, с законом? А черт его знает, что с ним делать. Что там в нем написано?

Не укради, не пусти пыли в глаза, не сотвори себе кормушки, не объегорь ближнего своего, аки самого себя. А как это все применить — не сказано нигде. Как это — не пускать пыли в глаза? Что ж тогда пускать? Как это не сотворить себе кормушки? Что ж тогда сотворять? А насчет объегоривания — так это же вообще нонсенс.

Ты меня не объегориваешь, я тебя не объегориваю, мы вас не объегориваем, а вы — нас. Что же мы тогда делаем? Один простодушный дядя как-то сказал: Пускай лежит в папке. И — действительно — когда закон лежит в папке — на душе как-то демократичнее. Например, спросит не с того ни с сего: Прекрасный закон, почти что новый. А мы с него глаз не спускаем.

Сидим на страже закона. Чтоб де не стибрили. Он же для всех писан! Вот пускай все и знают: Так что — в рассуждении демократии закон имеется. Мы же не ретрограды какие-нибудь или — что еще хуже — мракобесы. Тем более он — достояние всенародное. Если каждый будет пользоваться законом , что же от него останется? Потому что самое лучшее время для их проявления — это каждая данная минута.

Человек снял с неба звезду. Звезда была горяча, как печеная картошка. Человек перебрасывал ее с ладони на ладонь и, обжигаясь, радовался: И вдруг он услышал за спиною: Во двор въезжает катафалк. Должно быть, это за мной. Он въезжает не торопясь, как не торопятся к последнему делу, которого все равно не избежать.

Три дорожки начинаются у въезда в наш двор. Он точно выбирает, куда ехать, потому что никто на свете не знает дорогу лучше, чем катафалк, последняя колесница. Орловскiй уроженецъ и помещикъ. Воспитывался въ Московскомъ университете, но курса не окончилъ.

Въ году прiехалъ в Сибирь, куда онъ прiезжалъ еще въ году и прожилъ въ Иркутске до года. Она была мудростью революции. Но жестокость отворяет кровь. Поначалу — малую, потом — большую, потом — великую. А великую кровь не унять, покуда не вытечет. Этого Бухарин не знал или не хотел знать. Но когда узнал — или захотел узнать, почувствовал то, что чувствует всякий человек, приговоренный к плахе: Умерла старуха Иванова Юлия Семеновна.

Умерла она как раз под день своего рождения, когда принесли ей телеграмму из города Марселя. Но передумала и решила спуститься в подвал, в домоуправление: Юлия Семеновна старалась не вспоминать Карла Краузе, но словечки его вспыхивали в ней то и дело, как спички в ночи, ничего, собственно, не освещая, но давая знать, что коробок еще не пуст.

Карл Краузе ушел навеки, он был, конечно, мертв, и она приучила себя к этому, но спички то и дело вспыхивали, то бодря ее в темноте, то, наоборот, пугая до смерти неожиданным напоминанием. Она называла Кобу Кобой, разумеется, про себя, в глубокой глубине души, и иначе не могла его называть, несмотря на его вселенское имя, которое знали даже дети, едва научившиеся лепетать.

Юлия Семеновна приняла сверток и взялась было за кефирную бутылку, как вдруг поняла, что гудение очереди относится к ней. Она обернулась и увидела рядом, глаза в глаза, злое, толстое, лоснящееся небритое лицо. Лучше бы она не смотрела.

Гражданин этот оживился под ее доброжелательным взглядом и повторил: Влезла все же без очереди? Это то, без чего русская сатира не живет: Я ходил к деду с бабой и лазил там куда не след. А однажды, переворачивая картонные страницы синего бархатного бабкиного альбома, я увидел фотографию моего деда, который был сфотографирован не с бабушкой, а какими-то другими людьми с бородками и среди тех людей было несколько белогвардейцев в погонах. Мне показалось, что фотография эта должна лежать на чердаке, в сундучке под замком.

Через несколько дней я услышал, как мама отчитывала бабушку: Я не могу это спалить — это не дрова и не уголь …. Я относился к Зощенке, как все полуинтеллигентные советские отроки: Ну, скажем, как аристократка пирожные ела цоп с кремом и — жрет или как монтер свет выключил в театре ежели он тенор — нехай одной рукой поет, другой свет зажигает. А у нас особенно: Прибежал человек с чемоданом на перрон: Я думал, опоздал на час…. Что ни скажешь о Сталине — все правда. Как-то мне нанес визит молодой литератор.

Увидав на столе Платона, сказал снисходительно: Я тоже посмотрел на Платона, но теперь уже с некоторой опаской. Мои встречи с Корнеем Чуковским. Он их держал в страхе.

Он им не давал пикнуть. Он был одновременно и Змеем Горынычем и Минотавром. Лет десять назад Райкин отправился без своего театра с концертами в Тбилиси и Ереван, и взял с собою меня. Она писалась на моих глазах. Я не боюсь смерти. Высокий, насмешливый, голубоглазый блондин.

В профиль похож на Вольтера, изваянного Гудоном. И не только в профиль, и не только в мраморе. Дуайен нашего фельетонного цеха. В глухую пору листопада…. Сейчас, в столь суетное время, многие могли забыть это имя. Он оставил нам не только память о себе, но и свои книги. Главная из которых — последняя: Своего рода летопись четырех поколений одной семьи, охватывающая время от конца прошлого века до семидесятых годов нашего.

Это — история нашей страны. История людей, пpoглоченных или отторгнутых Временем. Трудно писать о смерти. Еще труднее о тех, кого она забрала.

О наших друзьях, родных, близких. О тех, с кем мы выросли.